Uomo solo – Evgenij Aleksandrovič Evtušenko

Edward Hopper, New York Movie, 1939 (dettaglio)

Edward Hopper, New York Movie, 1939 (dettaglio)

 

Che vergogna per l’uomo solo,
che senza un amico,
                                    senza un’amica,
                                                                 senza moglie,
va nei cinematografi,
dove sempre le proiezioni durano cosí poco,
e cosí lunghi sono gli intervalli!
Che vergogna per l’uomo che nella sua segreta guerra di nervi
contro lo scherno delle coppiette, nel foyer,
si ripara in un angolino,
a masticare una pasta, arrossendo
                                                                 come di un peccato.
Infine, la vergogna,
                                    l’angoscia
ci aggrega a strane compagnie,
a la servitú di inutili amicizie
ci perseguita fino alla tomba.
Senza ragione si formano gruppi:
in certuni si beve, si beve, si beve,
                                                             non ci si rassegna a mettere giudizio;
in altri si è sempre occupati da problemi di vestiti e di ragazze,
in altri si parla di questioni ideologiche —
in apparenza —
ma se meglio li guardi
                                          hanno tutti lo stesso volto…
le mille facce della futilità!
Ora in questa, ora in quella rumorosa compagnia…
Me la sono squagliata tante volte —
                                                                   non le saprei contare,
ora in una nuova trappola ero rimasto preso,
ma mi sono liberato,
                                      ci ho lasciato soltanto un po’ di pelo!
Me ne sono liberato?
                                     Tu a me davanti,
                                                                    vuota
libertà,
             lo sa il diavolo a che servi!
Mi piaci, libertà.
                              Ma anche, come una moglie disamata e fedele
mi sei venuta 
                         a noia.
E tu, amore,
                       come te la passi?
Ti sei liberata anche tu dalla futilità?
Di chi sono adesso i tuoi occhi bellissimi a mandorla
e le spalle bianchissime, lussuose?
Sono cosí pochi gli anni passati da quell’incontro,
e ora —
              che schifo!
Che ignominia,
                            amore,
che ignominia!
Tu pensi che io, certamente, mi vendico,
e che adesso a qualche nuova avventura sto correndo in taxi,
ma anche se cosí fosse, dove
dovrei far fermare l’autista?
Perché tutto è inutile, vedi,
inutile
mi è impossibile liberarmi di te.
Con me le donne
                               si ritirano in sé,
                                                            adesso sentono
che mi sono tanto estranee!
Sulle loro ginocchia depongo la testa:
non a loro —
                         ma a te io appartengo.
Ma ecco qua. Ascolta: un giorno
andai da una, in una misera casa di via Sennàja.
All’attaccapanni di povere corna
appesi il cappotto.
C’era nella stanza un abete sghimbescio, illuminato da fioche lampadine,
sedeva vicino una donna, le sue bianche scarpette luccicavano:
severa e chiusa in viso – come una fanciulla.
Era stato tutto cosí facile – l’invito
                                                                   e il permesso
di venire – che troppo
sicuro di me e con troppa
improntitudine moderno,
non le portai dei fiori ma del vino;
poi la cosa risultò, come si dice,
                                                          un poco piú complessa.
La donna taceva,
le brillavano ai lobi degli orecchi
due gocce trasparenti –
                                            due orecchini
orfanelli.
Come malata,
                          guardandomi con occhi incerti,
sollevando appena il suo debole corpo,
disse sordamente:
                                «Vattene…
                                                      Non bisogna…
Lo vedo: tu non sei mio,
                                            appartieni a lei…»
Una volta di me s’innamorò una ragazzina,
con una frangia scomposta sulla fronte,
con modi di fanciullo, selvatici,
                                                         e occhi di ghiaccio,
pallida di paure
                                e di languore.
Eravamo in Crimea.
                                      Una notte ci fu un temporale,
e la bambina
                        nel magnesio dei lampi
sotto voce mi diceva:
                                      «Piccolo mio?
                                                               Piccolo mio?»
e mi copriva gli occhi col palmo della mano.
Intorno tutto era orrido e solenne:
e il tuono
                 e il sordomuto gemito del mare —
e lei ebbe una improvvisa intuizione di donna:
e mi gridò:
                    «Tu non sei mio,
                                                  non sei mio!»
Addio, mia cara!
                              Io sono tuo,
                                                   cupamente,
                                                                        fedelmente,
e chi è solo, di tutti è il piú fedele.
Possa dalle mie labbra non sciogliersi in eterno
la neve dell’addio del tuo piccolo guanto.
Grazie alle donne,
grazie a tutte le donne
                                         bellissime e infedeli,
perché tutto ciò è durato un istante,
perché il loro addio
                                    non è un arrivederci,
perché nella loro falsità piena di sovrana fierezza,
ci donano deliziosi patimenti
e della solitudine gli splendidi frutti.

Evgenij Aleksandrovič Evtušenko

1959

(Traduzione di Alfeo Bertin)

da “La stazione di Zimà e altri versi”, «Le Comete» Feltrinelli, 1962

∗∗∗

Одиночество

Как стыдно одному ходить в кинотеатры,
без друга,
                  без подруги,
                                          без жены,
где так сеансы все коротковаты
я так ях ожидания длинны!
Как стыдно
                        в нервной замкнутой войне
с насмешливостью парочек в фойе
жевать, краснея, в уголке пирожное,
как будто что-то в этом есть порочное!…
Мы, одиночества стесняясь,
                                                      от тоски
бросаемся в какие-то компании,
и дружб никчемных обязательства кабальные
преследуют до гробовой доски.
Компании нелепо образуются:
в одних все пьют да пьют,
                                                     не образумятся,
в других все заняты лишь тряпками и девками,
а в третьих — вроде спорами идейными,
но приглядишься —
                                       те же в них черты…
Разнообразны формы суеты!
То та, то эта шумная компания…
Из скольких я успел удрать —
                                                            не счесть! 
Уже как будто в новом был капкане я, 
но вырвался,
                         на нем оставив шерсть!
Я вырвался!
                        Ты впереди,
                                               пустынная
свобода,
                 но на черта ты нужна!
Ты милая,
                    но ты же и постылая,
как нелюбимая и верная жена.
А ты, любимая?
                                Как пожинаешь ты?
Избавилась ли ты от суеты,
и чьи сейчас глаза твои раскосые
и плечи твои, белые, роскошные?
Как мало лет с той встречи минуло,
и вот —
                 такая пошлость!
Какая это подлость,
                                          милая,
какая подлость!
Ты думаешь, что я, наверно, мщу,
что я сейчас в такси куда-то мчу,
но если я и мчу,
то где высадиться?
Ведь все равно
                            мне от тебя
                                                     не высвободиться!
Со мною женщины в себя уходят,
                                                                  чувствуя,
что мне они сейчас
                                       такие чуждые!
На их коленях головой лежу,
но я не им —
                         тебе принадлежу.
А вот недавно был я у одной
в невзрачном домике на улице Сенной.
Пальто повесил я на жалкие рога.
Под однобокой е;шой с лампочками тускленькими,
посвечивая беленькими туфельками,
сидела женщина,
                                  как девочка, строга.
Мне было так легко разрешено
нриехать,
                    что я был самоуверен
и слишком упоенно современен
я не цветы привез ей,
                                          а вино,
но оказалось все
                                куда сложней.
Она молчала,
                           и совсем сиротски
две капельки прозрачных —
                                                       две сережки
мерцали в мочках розовых у ней.
И, как больная,
                              глядя так невнятно,
поднявши тело слабое свое,
сказала глухо:
                            «Уходи…
                                               Не надо…
Я вижу: ты не мой,
                                       а ты ее…».
Меня любила девочка одна
с повадками мальчишескими, дикими,
с летящей челкой
                                    и глазами-льдинками,
от страха и от нежности бледна.
В Крыму мы были.
                                    Ночью шла гроза,
и девочка
                   под молниею мапшйной
шептала мне:
                             «Мой маленький!
                                                                Мой маленький!» —
ладонью закрывая мне глаза.
Вокруг все было жутко и торжественно:
и гром
             и моря стон глухонемой, —
и вдруг она, полна прозренья женского,
мне закричала:
                              «Ты не мой,
                                                      не мой!»
Прощай, любимая!
                                      Я твой угрюмо,
                                                                     верно,
и одиночество
                             всех верностей верней.
Пусть на губа моих не тает вечно
прощальный снег
                                  от варежки твоей.
Спасибо женщинам,
                                        прекрасным и неверным,
за то, что это было все мгновенным,
за то, что их «прощай» —
                                                       не «до свиданья»,
за то, что, в лживости так царственно горды,
даруют нам блаженные страданья
и одиночества прекрасные плоды!

Евгений Александрович Евтушенко

da “Евгений Александрович Евтушенко, Станция Зима и другие стихи”

«Tu non amavi l’amore» – Alexandra Petrova

alexandra-petrova

 

Tu non amavi l’amore.
Ed ecco: è capitato.
Piú forte che per chi ne conosceva gli istinti.
E ora scròllati di dosso questi stracci, la pelle, i sogni:
imbevuti, stanno bruciando.

La conoscenza scrocchiò, matura. Mentre
una lumaca strisciava verso casa,
il sole si voltò dall’altra parte.
Lo spazio si incurvò e si contrasse.
Le porte che ogni giorno lasciavano entrare
adesso stavano cosí lontane.
C’era la luce sotto, o era un coltello
sguainato dalla luna nella nebbia,¹
chi lo capisce.

Il sentiero latteo della lumaca
luccicava in senso opposto.
Nel senso opposto a tutto.

Dai, spingi un po’ il corpo che è rimasto.
Lascia che si trascini, per adesso.
Trascínati,

non sono affari nostri.

Alexandra Petrova

(Traduzione di Pietro Alessandrini)

da “Altri fuochi”, Crocetti Editore, 2005

¹Coltello sguainato dalla luna nella nebbia: allusione a una “conta” di bambini: “La luna è uscita dalla nebbia e ha sguainato un coltello dalla tasca”.

∗∗∗

«Ты не любил любовь»

Ты не любил любовь.
Но вот она случилась.
Сильней, чем с тем, кто знал ее повадки.
Ну, сбрасывай теперь монатки, кожу, сны:
они горят, пропитанные ею.

Познанье спело хрустнуло. Пока
слизняк полз к дому,
солнце отвернулось.
Пространство выгнулось и сжалось.
Те двери, что впускали каждый день,
гак далеко теперь стояли.
И свез’ лежал под ними или нож,
что месяц выпустил в тумане,
не поймешь.

Молочная тропинка слизняка
в обратном направлении блестела.
В обратном направленьи от всего.

Ну, подтолкни оставшееся тело.
Пускай бредет пока.
Бреди,

не наше дело.

Александра Петрова

da “Вид на жительство”, 2000

«Io ho appreso a vivere» – Anna Andreevna Achmatova

Anna Achmatova

 

Io ho appreso a vivere con semplicità, con saggezza,
a guardare il cielo e a pregare Iddio,
e a girellare a lungo innanzi sera,
per stancare l’inutile angoscia.

Quando nel dirupo frusciano le bardane
e declina il grappolo del sorbo giallo-rosso,
io compongo versi festevoli
sulla vita caduca, caduca e bellissima.

Ritorno. Mi lambisce il palmo
il gatto piumoso che ronfa con piú tenerezza,
e un fuoco smagliante divampa
sulla torretta della segheria lacustre.

Soltanto di rado squarcia il silenzio
il grido d’una cicogna volata sul tetto.
E se tu busserai alla mia porta,
mi sembra che non udrò nemmeno.

Anna Andreevna Achmatova

1912

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Poesia russa del Novecento”, Guanda, Parma, 1954

***

Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.

Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.

Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.

Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.

А́нна Андре́евна Ахма́това

1912

da “Бег времени: стихотворения 1909-1965”, Сов. писатель, Ленинградское отд-ние, 1965

Il silenzio fiorisce – Aleksandr Aleksandrovič Blok

Edouard Boubat, Lella au Concarneau, 1948

Edouard Boubat, Lella au Concarneau, 1948

 

Qui il silenzio fiorisce movendo
il pesante vascello dell’anima,
e il vento, cane docile, lambisce
i giunchi appena incurvati.

Qui il desiderio in un’insenatura
vuota fa attraccare i suoi vascelli.
E in questa quiete è dolce non sapere
dei murmuri lontani della terra.

Qui a lievi immagini, a lievi pensieri
io consacro i miei versi,
e con un languido fruscío li accolgono
le armoniose correnti del fiume.

Abbassando le ciglia con languore,
voi, fanciulle, nei versi avete letto
come le gru da una pagina all’altra
siano volate nella lontananza.

Ed ogni suono era per voi allusione
e sonava ineffabile ogni verso.
Ed amavate nell’ampia largura
delle mie rime scorrevoli.

E ciascuna per sempre ha conosciuto
e non potrà dimenticare mai
come baciava, come s’avvinghiava,
come cantava l’acqua silenziosa.

Aleksandr Aleksandrovič Blok

ottobre 1906

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Aleksandr Blok, Poesie”, “Poeti della Fenice”, Guanda, 2000

∗∗∗

Тишина цветет

Здесь тишина цветет и движет
тяжелым кораблем души,
и ветер, пес послушный, лижет
чуть пригнутые камыши.

Здесь в заводь праздную желанье
свои приводит корабли.
И сладко тихое незнанье
о дальних ропотах земли.

Здесь легким образам и думам
я отдаю стихи мои,
и томным их встречают шумом
реки согласные струи.

И, томно опустив ресницы,
вы, девушки, в стихах прочли,
как от страницы до страницы
в даль потянули журавли.

И каждый звук был вам намеком
и несказанным — каждый стих.
И вы любили на широком
просторе легких рифм моих.

И каждая навек узнала
и не забудет никогда,
как обнимала, целовала,
как пела тихая вода.

Алекса́ндр Алекса́ндрович Блок

октябрь 1906

da “Полное собрание стихотворений в двух томах”, Советский писатель, 1946

Lilička – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

Foto di Dmitry Ageev

Foto di Dmitry Ageev

Invece di una lettera

Il fumo del tabacco ha roso l’aria.
La stanza
è un capitolo dell’inferno di Kručënych.¹
Ricordi?
Accanto a questa finestra
per la prima volta
accarezzai freneticamente le tue mani.
Oggi, ecco, sei seduta,
il cuore rivestito di ferro.
Ancora un giorno,
e mi scaccerai,
forse maledicendomi.
Nella buia anticamera, la mano, rotta dal tremito,
a lungo non saprà infilarsi nella manica.
Poi uscirò di corsa,
e lancerò il mio corpo per la strada.
Fuggito da tutti,
folle diventerò,
consunto dalla disperazione.
Ma non è necessario tutto questo;
cara,
dolce,
diciamoci adesso addio.
Il mio amore,
peso così schiacciante ancora,
ti grava sopra
lo stesso,
dovunque tu fugga.
Lasciami sfogare in un ultimo grido
l’amarezza degli offesi lamenti.
Se lo sfiancano di lavoro, un bue,
se ne va
ad adagiarsi sulle fredde acque.
Ma, al di fuori del tuo amore,
per me
non c’è mare,
e dal tuo amore neanche col pianto puoi impetrare tregua.
Se l’elefante sfinito cerca pace,
si stende regalmente sulla sabbia arroventata.
Ma, al di fuori del tuo amore,
per me
non c’è sole,
e io non so neppure dove sei e con chi.
Se così tu avessi ridotto un poeta,
lui
avrebbe lasciato la sua amata per la gloria e il denaro
ma per me
non un solo
suono è di festa
oltre a quello del tuo amato nome.
Non mi butterò nella tromba delle scale,
non ingoierò veleno,
non saprò premere il grilletto contro la tempia.
Su di me,
al di fuori del tuo sguardo,
non ha potere la lama di nessun coltello.
Domani dimenticherai che ti ho incoronato,
che l’anima in fiore ho incenerito con l’amore,
e lo scatenato carnevale dei giorni irrequieti
scompiglierà le pagine dei miei libri…
Potranno mai le foglie secche delle mie parole
trattenerti un momento
per aspirare avidamente?
Ma lascia almeno
ch’io lastrichi con un’ultima tenerezza
il tuo passo che s’allontana.

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1916

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Vladimir Majakovskij, Poesie”, a cura di Serena Vitale, Garzanti, 1972

¹Allusione a Giuoco all’inferno (1914), poema di Chlebnikov e Kručënych.

∗∗∗

Лиличка!

Вместо письма

Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долгр не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
дарственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоеуо любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

Владимир Владимирович Маяковский

Петроград, 26 мая 1916

da “Альманах с Маяковским”, М.: Сов. лит., 1934

«Altri ti hanno presa» – Sergej Aleksandrovič Esenin

E.O. Hoppé, Harriet Cohen, 24 July 1920

E.O. Hoppé, Harriet Cohen, 24 July 1920

 

Altri ti hanno presa:
A me è rimasto il fumo di vetro
Dei tuoi capelli, e dei tuoi occhi
La stanchezza autunnale.

Oh, la stagione dell’autunno! Mi è più cara
Della primavera e dell’estate.
Per questo così fortemente sei piaciuta
Alla fantasia di un poeta.

Io non mento col cuore:
Da oggi a tutta voce
Posso gridare di aver lasciato
La strada del teppismo.

E già viene il tempo degli addii
All’insolenza spregiudicata, indomabile:
Il cuore ha bevuto una miscela
Più forte dell’alcool.

E alla mia finestra bussa settembre
Con un ramo rosso di salice
Perché mi prepari all’incontro
Tranquillamente, senza cerimonie.

Ora stringo alleanza con l’universo
E nulla ho perduto di me stesso.
Solo la Russia mi sembra un’altra,
Diversi i cimiteri e i casolari.

Mi guardo intorno con occhi trasparenti
E in ogni luogo vedo te,
Sorella, amica,
Compagna ideale di un poeta.

Soltanto a te, rinnegando la mia natura
Infedele, io posso cantare
Nella penombra delle strade
Il teppismo che se ne va.

Sergej Aleksandrovič Esenin

[1923]

(Traduzione di Curzia Ferrari)

da “Sergej Aleksandrovič Esenin, Russia e altre poesie”, Baldini Castoldi Lamai, 2007

***

«Пускай ты выпита другим»

Пускай ты выпита другим,
Но мне осталось, мне осталось
Твоих волос стеклянный дым
И глаз осенняя усталость.

О, возраст осени! Он мне
Дороже юности и лета.
Ты стала нравиться вдвойне
Воображению поэта.

Я сердцем никогда не лгу
И потому на голос чванства
Бестрепетно сказать могу,
Что я прощаюсь с хулиганством.

Пора расстаться с озорной
И непокорною отвагой.
Уж сердце напилось иной,
Кровь отрезвляющею брагой.

И мне в окошко постучал
Сентябрь багряной веткой ивы,
Чтоб я готов был и встречал
Его приход неприхотливый.

Теперь со многим я мирюсь
Без принужденья, без утраты.
Иною кажется мне Русь,
Иными кладбища и хаты.

Прозрачно я смотрю вокруг
И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,
Что ты одна, сестра и друг,
Могла быть спутницей поэта.

Что я одной тебе бы мог,
Воспитываясь в постоянстве,
Пропеть о сумерках дорог
И уходящем хулиганстве.

1923

Сергей Александрович Есенин

da “Полное собрание сочинений в семи томах, Том 1.: Стихотворения”, Наука: Голос, 1995

«La mia strada non passa vicino alla-tua casa» – Marina Ivanovna Cvetaeva

Raoul Hausmann, Untitled, 1931

Raoul Hausmann, Untitled, 1931

 

Dal ciclo «il commediante»

La mia strada non passa vicino alla-tua casa.
La mia strada non passa vicino alla-casa di nessuno.

E tuttavia io smarrisco il cammino
(specialmente di primavera!)
e tuttavia mi struggo per la gente
come il cane fa sotto la luna.

Ospite dappertutto gradita,
non lascio dormire nessuno!
E con il nonno gioco agli ossi,
e con il nipote – canto.

Di me non s’ingelosiscono le mogli:
io sono una voce e uno sguardo.
E a me nessun innamorato
ha mai costruito un palazzo.

Le vostre generosità non richieste
mi fanno ridere, mercanti!
Da me stessa mi erigo per la notte
e ponti e palazzi.

(Ma ciò che dico – non ascoltarlo!
È tutto un inganno di donna!)
Da sola al mattino demolisco
la mia creazione.

Le magioni – come covoni di paglia – niente!
La mia strada non passa vicino alla-tua casa.

Marina Ivanovna Cvetaeva

27 aprile 1920

(Traduzione di Pietro Antonio Zveteremich)

da “Marina Ivanovna Cvetaeva, Poesie”, Feltrinelli, Milano, 1979