«Io non ho udito i racconti di Ossian» – Osip Ėmil’evič Mandel’štam

Eva Besnyö, Gypsy boy, Hungary, 1931

Eva Besnyö, Gypsy boy, Hungary, 1931

 

Io non ho udito i racconti di Ossian,
non ho gustato quell’antico vino;
e la luna sanguigna della Scozia
perché mai vedo, e perché una radura?

Il richiamarsi di un corvo e di un’arpa
io mi fingo nel lugubre silenzio;
e dei guerrieri ondeggiano le sciarpe
al chiar di luna, gonfiate dal vento.

Un’eredità sacra mi è toccata –
gli erranti sogni d’aedi stranieri;
e i parenti e l’uggioso vicinato
nulla ci vieta di tenere in spregio.

Ché forse piú di un tesoro, scavalcando
i nipoti, raggiunge i pronipoti;
e lo scaldo può rifoggiare un canto
non suo, e come suo renderlo noto.

Osip Ėmil’evič Mandel’štam

1914

(Traduzione di Remo Faccani)

da “Osip Ėmil’evič Mandel’štam, Ottanta Poesie”, Einaudi, Torino, 2009

***

«Я не слыхал рассказов Оссиана,»

Я не слыхал рассказов Оссиана,
Не пробовал старинного вина;
Зачем же мне мерещится поляна,
Шотландии кровавая луна?

И перекличка ворона и арфы
Мне чудится в зловещей тишине,
И ветром развеваемые шарфы
Дружинников мелькают при луне!

Я получил блаженное наследство —
Чужих певцов блуждающие сны;
Свое родство и скучное соседство
Мы презирать заведомо вольны.

И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам уйдет,
И снова скальд чужую песню сложит
И как свою ее произнесет.

О́сип Эми́льевич Мандельшта́м 

1914

da “Sobranie socinenij”, a cura di P. Nerler, A. Nikitaev, Ju. Frejdin, S. Vasilenko, Moskva, 1993-1994

«Invano, divina, confuso tra la folla,» – Afanasij Afanas’evic Fet

Richard Avedon, Audrey Hepburn, 1940

Richard Avedon, Audrey Hepburn, 1940

 

Invano, divina, confuso tra la folla,
Per via rumorosa depresso me ne andrò;
Ormai con te il destino più non mi fa incontrare,
E gli occhi tuoi brillanti da nessuna parte troverò.

Mi sei apparsa una volta tu, quale magnifica visione,
In mezzo a innumerevoli, inerti persone, –
Fuggevoli sono giovinezza, amore e piacere,
E fama, e sogni, ma tu più fuggevole ancora sei.

Qualcosa di nuovo dissero a me questi occhi,
E senza volerlo di verità nuova il petto è ricolmo, –
Come se all’alba, alzata la tenda della notte,
Vedessi io immagini d’ammaliante sogno.

E dolce fu il mio sogno pur se per un attimo solo! –
Però, gravato da involontaria angoscia,
Adesso vado in giro solo e ti aspetto, visione,
E chiaro davanti a me aleggia un sogno luminoso.

Afanasij Afanas’evic Fet

1850

(Traduzione di Pia Dusi)

da “Il richiamo della poesia”, ed. Marco Serra Tarantola, 2012

Аltrа poesia legata probabilmente alla stessa Маria Lazič (Сfr. А. A. Fet, Полное собрание стихотворений, ор. cit., р. 800).

∗∗∗

«Напрасно, дивная, смешавшися с толпою,»

Напрасно, дивная, смешавшися с толпою,
Вдоль шумной улицы уныло я пойду;
Судьба меня опять уж не сведет с тобою,
И ярких глаз твоих нигде я не найду.

Ты раз явилась мне, как дивное виденье,
Среди бесчисленных, бесчувственных людей, –
Но быстры молодость, любовь, и наслажденье,
И слава, и мечты, а ты еще быстрей.

Мне что-то новое сказали эти очи,
И новой истиной невольно грудь полна, –
Как будто на заре, подняв завесу ночи,
Я вижу образы пленительного сна.

Да, сладок был мой сон хоть на одно
мгновенье! –
Зато, невольного тоскою отягчен,
Брожу один теперь и жду тебя, виденье,
И ясно предо мной летает светлый сон.

Афанасий Афанасьевич Фет

da “Стихотворения и поэмы”, 1986

A Sergèj Esènin – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

Esenin

 

Voi ve ne siete andato,
                                         come suol dirsi,
                                                                      all’altro mondo.
Il vuoto…
                  Volate,
                                fendendo le stelle.
Senza un acconto,
                                 senza libagioni.
Sobrietà.
No, Esènin,
                     questo
                                 non è dileggio, —
in gola
             ho un groppo di pena,
                                                      non un ghigno.
Vedo
         che con la mano recisa, esitando,
dondolate il sacco
                                 delle vostre
                                                       ossa.
Smettetela,
                     cessate!
                                    Siete matto?
Lasciarsi
                 imbiancare
                                       le guance
                                                          dal gesso mortale?
Proprio voi
                     che sapevate sbizzarrirvi,
come nessun altro
                                  a questo
                                                  mondo.
Perché,
              a che scopo?
                                     L’incertezza ha provocato scompiglio.
I critici borbottano:
                                    «Le cause
sono queste e quelle,
                                     e in specie
                                                         lo scarso affratellamento
per effetto
                    della molta birra e del molto vino».
Si dice
             che aveste sostituito
                                                   la bohème
                                                                       con la classe,
la classe avrebbe influito su di voi
                                                              e non vi sareste più accapigliato.
Già, come se la classe
                                        spegnesse la sete
                                                                        col «kvas».
La classe
                 anche lei
                                   non scherza nel bere.
Si dice
            che, a mettervi accanto
                                                        qualcuno di «Na postú»,
sareste diventato
                                 assai piú bravo
                                                              nel contenuto:
voi
       avreste scritto
                                  al giorno
                                                    centinaia di versi
stucchevoli
                     e lungagginosi,
                                                  come Dorònin.
Ma, a parer mio,
                               se si fosse avverata
                                                                   una tale incongruenza
vi sareste soppresso
                                      ancor prima.
Meglio infatti
                          morire di vodka
che di tedio!
A noi
          non sveleranno
                                       i motivi della perdita
né il cappio
                      né il temperino.
Forse,
            ci fosse stato
                                    inchiostro all’«Angleterre»,
non avreste avuto ragione
                                                  di tagliarvi
                                                                       le vene.
Gli epigoni si rallegrarono:
                                                     «Imitiamolo»!
Poco mancò
                       che un drappello di loro
                                                                   non facesse di sé giustizia.
Perché
              aumentare
                                    il numero dei suicidi?
Meglio
             accrescere
                                 la produzione d’inchiostro!
Ora
        per sempre
                             la lingua
                                              è chiusa fra i denti.
È inopportuno
                            e penoso
                                             coltivare misteri.
Il popolo,
                  creatore del linguaggio,
ha perduto
                     un roboante
                                            sbornione apprendista.
E c’è già chi porta
                                 rottami di versi in suffragio
da precedenti
                         esequie,
                                       quasi senza rifarli.
Nel tumulo
                     conficcano
                                          pali di ottuse rime, —
è cosí
           che bisogna onorare
                                                  un poeta?
Per voi non è stato sinora
                                                fuso alcun monumento
— dov’è
              il bronzo squillante
                                                  o il granito a faccette? —
e già ai cancelli della memoria
                                                         poco per volta
                                                                                   hanno ammucchiato
le ciarpe delle dediche
                                         e delle ricordanze.
Il vostro nome
                           nei fazzolettini è smoccicato,
Sòbinov sbava
                           la vostra parola
e canticchia
                      sotto un betullina stenta:
«O amico mio,
                          né un motto,
                                                 né un so-o-o-spir».
Eh,
      poter discorrere altrimenti
con codesto
                      Leonìd Lohengrìnič!
Potersi qui levare,
                                  tonante attaccabrighe:
«Non vi permetto
                                 di cincischiare
                                                              i miei versi!»
Poterli
              assordare
                                 con un fischio a tre dita
contro la nonna,
                                e Dio, la madre, l’anima!
Perché si disperda
                                  l’inetta marmaglia,
gonfiando
                   come vele
                                      un nuvolo di giacche,
perché
             alla spicciolata
                                          Kògan se la batta,
storpiando
                     i passanti
                                        con le picche dei baffi.
Finora
             il canagliume
                                       s’è poco diradato.
Molto è il lavoro,
                               occorre fare in tempo.
Bisogna
                dapprima
                                   trasformare la vita
e, trasformata,
                            si potrà esaltarla.
Quest’epoca
                      è difficiletta per la penna.
Ma ditemi
                     voi,
                            sciancati e sciancate,
dove,
          quando,
                         quel grande si è scelto
una strada
                     piú battuta
                                          e piú facile?
La parola
                   è un condottiero
                                                  della forza umana.
March!
             Che il tempo
                                    esploda dietro a noi
                                                                          come una selva di proiettili.
Ai vecchi giorni
                             il vento
                                           riporti
solo un garbuglio di capelli.
Per l’allegria
                        il pianeta nostro
                                                       è poco attrezzato.
Bisogna
                strappare
                                   la gioia
                                                  ai giorni futuri.
In questa vita
                          non è difficile
                                                   morire.
Vivere
             è di gran lunga piú difficile.

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1926

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Poesia russa del Novecento”, Guanda, Parma, 1954

Majakovskij cominciò a scrivere questa poesia subito dopo il suicidio di Esènin (27 dicembre 1925) e la continuò nel gennaio-febbraio 1926 durante un giro di conferenze per le città dell’Unione. La poesia, terminata nella seconda metà di marzo, apparve nel giornale di Tiflìs “Zarjà Vostòka ” [L’aurora d’Oriente] il 16 aprile 1926. Sulla base di questo componimento egli spiegò poi nel saggio teorico Kak delat’ sticht [Come fare i versi, 1926] i princípi della sua creazione.

∗∗∗

Сергею Есенину

Вы ушли,
                   как говорится,
                                                 в мир иной.
Пустота…
                       Летите,
                                         в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
                                ни пивной.
Трезвость.
                      Нет, Есенин,
                                                это
                                                         не насмешка, —
В горле
                горе комом,
                                       не смешок.
Вижу —
                 взрезанной рукой помешкав,
собственных
                           костей
                                          качаете мешок.
—Прекратите!
                               Бросьте!
                                                 Вы в своем уме ли?
Дать,
            чтоб щеки
                                  заливал
                                                  смертельный мел?!
Вы ж
           такое
                        загибать умели,
что другой
                       на свете
                                         не умел.
Почему?
                 Зачем?
                               Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
                                        — Этому вина
то…
          да се,
                     а главное,
                                         что смычки мало,
в результате
                             много пива и вина.—
Дескать,
                  заменить бы вам
                                                     богему
                                                                    классом,
класс влиял на вас,
                                     и было б не до драк.
Ну, а класс-то
                              жажду
                                            заливает квасом?
Класс — он тоже
                                   выпить не дурак.
Дескать,
                  к вам приставить бы
                                                              кого из напостов —
стали б
                  содержанием
                                             премного одарённей.
Вы бы
             в день
                         писали
                                       строк по сто,
утомительно
                             и длинно,
                                                как Доронин.
А по-моему,
                       осуществись
                                                 такая бредь,
на себя бы
                     раньше наложили руки.
Лучше уж
                     от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
                          нам
                                  причин потери
ни петля,
                    ни ножик перочинный.
Может,
                окажись
                                 чернила в “Англетере”,
вены
          резать
                         не было б причины.
Подражатели обрадовались:
                                                           бис!
Над собою
                       чуть не взвод
                                                   расправу учинил.
Почему же
                      увеличивать
                                                 число самоубийств?
Лучше
               увеличь
                               изготовление чернил!
Навсегда
                   теперь
                                  язык
                                             в зубах затворится.
Тяжело
                 и неуместно
                                           разводить мистерии.
У народа,
                   у языкотворца,
умер
          звонкий
                           забулдыга подмастерье.
И несут
                  стихов заупокойный лом,
с прошлых
                     с похорон
                                         не переделавши почти.
В холм
               тупые рифмы
                                            загонять колом —
разве так
                    поэта
                                 надо бы почтить?
Вам
         и памятник еще не слит,—
где он,
             бронзы звон,
                                      или гранита грань?—
а к решеткам памяти
                                              уже
                                                        понанесли
посвящений
                        и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
                     в платочки рассоплено,
ваше слово
                      слюнявит Собинов
и выводит
                      под березкой дохлой —
“Ни слова,
                     о дру-уг мой,
                                               ни вздо-о-о-о-ха “
Эх,
      поговорить бы иначе
с этим самым
                             с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
                                  гремящим скандалистом:
— Не позволю
                            мямлить стих
                                                            и мять!—
Оглушить бы
                            их
                                  трехпалым свистом
в бабушку
                       и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
                                      бездарнейшая погань,
раздувая
                   темь
                              пиджачных парусов,
чтобы
               врассыпную
                                        разбежался Коган,
встреченных
                           увеча
                                       пиками усов.
Дрянь
            пока что
                                мало поредела.
Дела много —
                         только поспевать.
Надо
           жизнь
                         сначала переделать,
переделав —
                          можно воспевать.
Это время —
                           трудновато для пера,
но скажите
                         вы,
                               калеки и калекши,
где,
       когда,
                    какой великий выбирал
путь,
             чтобы протоптанней
                                                           и легше?
Слово —
                  полководец
                                         человечьей силы.
Марш!
             Чтоб время
                                      сзади
                                                 ядрами рвалось.
К старым дням
                               чтоб ветром
                                                          относило
только
                путаницу волос.

Для веселия
                         планета наша
                                                       мало оборудована.
Надо
          вырвать
                             радость
                                               у грядущих дней.
В этой жизни
                            помереть
                                                не трудно.
Сделать жизнь
                               значительно трудней.

Владимир Владимирович Маяковский

La Vergine di Spoleto – Aleksandr Aleksandrovič Blok

Paolo Roversi, Vlada Roslyakova

 

 

Sottile sei come un cero del tempio,
l’occhio hai trafitto da spade d’amore.
Io non ti chiedo un sol bacio: in silenzio
vorrei deporre sul rogo il mio cuore.

Io non ti chiedo una sola carezza:
t’offenderebbe la mia rozza mano.
Ma dal cancello ti guardo in purezza
rose di porpora cogliere e t’amo.

Sempre ti bruciano i raggi del sole
e via t’involi sul vento che fugge.
Su te c’è un angelo senza parole:
io gusto in cuore il dolor che mi strugge.

Mentre t’intreccio nei riccioli, adagio,
dei versi ignoti gli strani diamanti,
getto il mio cuore invaghito nel lago
meraviglioso degli occhi raggianti.

Aleksandr Aleksandrovič Blok

(Traduzione di Renato Poggioli)

da Il fiore del verso russo”, Passigli Editori, 1998

∗∗∗

Девушка из Spoleto

Строен твой стан, как церковные свечи.
Взор твой – мечами пронзающий взор.
Дева, не жду ослепительной встречи –
Дай, как монаху, взойти на костёр!

Счастья не требую. Ласки не надо.
Лаской ли грубой тебя оскорблю?
Лишь, как художник, смотрю за ограду,
Где ты срываешь цветы,- и люблю!

Мимо, всё мимо – ты ветром гонима –
Солнцем палима – Мария! Позволь
Взору – прозреть над тобой херувима,
Сердцу – изведать сладчайшую боль!

Тихо я в тёмные кудри вплетаю
Тайных стихов драгоценный алмаз.
Жадно влюблённое сердце бросаю
В тёмный источник сияющих глаз.

Алекса́ндр Алекса́ндрович Блок

3 Июнь 1909

da “Стихотворения. Поэмы. Театр”, Гос. изд-во худож. лит-ры, 1955

«Non so se sei vivo» – Anna Andreevna Achmatova

Antoon van Welie, Douleur, 1895

69

Non so se sei vivo
o sei perduto per sempre,
se posso ancora cercarti nel mondo
o ti debbo piangere mestamente
come morto nei pensieri della sera.
Ti ho dato tutto: la quotidiana preghiera
e l’illanguidente febbre dell’insonnia,
lo stormo bianco dei miei versi
e l’azzurro incendio degli occhi.
Nessuno mi è stato più intimo di te,
nessuno mi ha reso più triste,
nemmeno chi mi ha tradita fino al tormento,
nemmeno chi mi ha lusingata e poi dimenticata.

Anna Andreevna Achmatova

Slepnevo, estate 1915

(Traduzione di Gene Immediato)

da “Lo Stormo Bianco”, Edizioni San Paolo, 1995

∗∗∗

69

Я не знаю, ты жив или умер, –
На земле тебя можно искать
Или только в вечерней думе
По усопшем светло горевать.

Все тебе: и молитва дневная,
И бессонницы млеющий жар,
И стихов моих белая стая,
И очей моих синий пожар.

Мне никто сокровенней не был,
Так меня никто не томил,
Даже тот, кто на муку предал,
Даже тот, кто ласкал и забыл.

Анна Андреевна Ахматова

Слепнево, Лето, 1915

da “Анна Ахматова, Белая стая”, Петроград, 1917

«Non berremo dallo stesso bicchiere» – Anna Andreevna Achmatova

 

Non berremo dallo stesso bicchiere
L’acqua o il dolce vino,
Al mattino non ci daremo baci,
E a sera non guarderemo alla finestra.
Tu il sole respiri, io la luna,
Ma siamo vivi dello stesso amore.

Con te è sempre la tua gaia compagna,
Con me il fedele, mio tenero amico,
Ma vedo lo sgomento di grigi occhi,
E del mio male sei colpevole tu.
Lasciamo radi i nostri brevi incontri.
Così ci è serbata la pace dalla sorte.

La tua voce soltanto canta nei miei versi,
In quelli tuoi spira il mio respiro.
Oh, esiste un fuoco che non osa
Toccare né oblio né paura…
E se sapessi come mi son care
Ora le tue rosse, aride labbra.

Anna Andreevna Achmatova

1913

(Traduzione di Bruno Carnevali e Paolo Galvagni)

da “Rosario”, in “Luna allo zenit e altre poesie”, Passigli Poesia, 2007

∗∗∗

«Не будем пить из одного стакана»

Не будем пить из одного стакана
Ни воду мы, ни сладкое вино,
Не поцелуемся мы утром рано,
А ввечеру не поглядим в окно.
Ты дышишь солнцем, я дышу луною,
Но живы мы любовию одною.

Со мной всегда мой верный, нежный друг,
С тобой твоя веселая подруга.
Но мне понятен серых глаз испуг,
И ты виновник моего недуга.
Коротких мы не учащаем встреч.
Так наш покой нам суждено беречь.

Лишь голос твой поет в моих стихах,
В твоих стихах мое дыханье веет.
О, есть костер, которого не смеет
Коснуться ни забвение, ни страх.
И если б знал ты, как сейчас мне любы
Твои сухие, розовые губы!

Анна Андреевна Ахматова

da “Чётки, Стихотворения”, Берлин: Петрополис, Алконост, 1923

Frammenti – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

Foto di Nicholas Buer

Foto di Nicholas Buer

 

Io conosco la forza delle parole, 
                                                           conosco delle parole il suono a stormo.
Non di quelle
                         che i palchi applaudiscono.
A tali parole
                       le bare si slanciano
per camminare
                             sui propri
                                                quattro piedini di quercia.
Sovente
               le buttano via,
                                          senza strapparle, senza pubblicarle.
Ma la parola galoppa
                                         con le cinghie tese,
tintinna per secoli,
                                   e i treni strisciando s’appressano
a leccare
                 le mani callose
                                              della poesia.
Io conosco la forza delle parole.
                                                            Parrebbe un’inezia.
Un petalo caduto
                                sotto i tacchi d’una danza.
Ma l’uomo 
                     con l’anima,
                                              con le labbra,
                                                                      con lo scheletro…

Mi ama – non mi ama.
                                         Io mi torco le mani
e sparpaglio
                       le dita spezzate.
Così si colgono,
                             esprimendo un voto,
                                                                   così si gettano in maggio
corolle di margherite sui sentieri.
La rasatura
                       e il taglio dei capelli
                                                            svelino la canizie.
Tintinni a profusione
                                       l’argento degli anni!
Spero,
            ho fiducia
                               che non verrà mai
da me
            l’ignominioso bonsenso.

Sono già le due.
                              Forse ti sei coricata.
Nella notte
                     la Via Lattea
                                              è come un’Oka¹ d’argento.
Io non m’affretto
                                e non ho ragione
di svegliarti
                       e turbarti
                                          coi lampi dei telegrammi.
Come suol dirsi,
                             l’incidente è chiuso.
La barca dell’amore
                                       s’è infranta contro la vita.
Tu ed io
               siamo pari.²
                                    A che scopo riandare
afflizioni,
                  sventure
                                   ed offese reciproche.
Guarda
               che pace nel cosmo.
La notte
                ha imposto al cielo
                                                   un tributo di stelle.
In ore come questa
                                   ci si leva
                                                    e si parla
ai secoli,
                alla storia
                                    e all’universo…

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1930

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Vladimir Majakovskij, Poesie”, a cura di Serena Vitale, Garzanti, 1972

¹ Oka, fiume russo.
² Nella lettera d’addio il poeta riportò questi versi con la sola variante «La vita ed io siamo pari».